twitchy fingers
Мои двери всегда для вас открыты. Выходите ©
Я так рада. Даже не рассчитывала ни на что. А это просто богически. Спасибо Арлинг за это сокровище *О*

Заявка: Персиньют. Ньют остался ещё ненадолго и после разоблачения Гриндевальда сунулся в поисковую группу настоящего Грейвза. Желательно, чтобы он один попал в место, где находится Грейвз (тайное место Гриндевальда, домик у озера, подвалы на отдельном острове, прилететь на гиппогрифе, например), ждёт спасателей, утешает, держит при себе, наколдовывает воду и пытается убедить, что он не иллюзия усталого сознания.
--
Впервые Грейвз видит Ньюта на колдографии.
Персиваль стоит посреди гостиной в доме Тесея Скамандера и ждет, пока тот разольет по бокалам скотч цвета грушевого варенья. Они молчат, потому что нужно обсудить серьезные вещи, а желания нет никакого. Грейвз устал после целого дня беготни по британскому министерству, из одного кабинета в другой, и он бы предпочел простую дружескую беседу, но на это просто нет времени. На дворе мечется 1920-ый, совсем недавно закончилась война, и вся Европа занята истеричными попытками поправить свое положение. Грейвз наблюдает за всей этой возней с некоторым снисхождением, у него свои проблемы. Например, новая Госпожа Президент, поведение которой вызывает множество вопросов. А еще ирландцы волнуются, даром что большинство из них даже Ирландии никогда в глаза не видело. И вот как раз это им с Тесеем и нужно обсудить. Конечно, США не хотят поддерживать отделение острова от Магической Британии, но и игнорировать они это не могут. Половина магов в Штатах имеет ирландские корни и свое очень ценное мнение.
Грейвз трет бровь, протягивает руку и берет рамку, вглядываясь в изображение. Молодой мужчина с большим чувственным ртом и разметанными по плечам волосами не обращает на него никакого внимания – он полностью поглощен ловлей билливига, резво порхающего по всей колдографии. Грейвз неосознанно втягивает щеки, чтобы не ухмыляться – слишком забавно это выглядит.
- Кто это? – он разворачивается к Тесею и принимает из его рук бокал, возвращая рамку на место.
- Мой брат, Ньют, - Тесей вздыхает, и Грейвз вопросительно приподнимает бровь. – Он хороший, но ужасно бестолковый.
Персиваль усмехается в стакан. Подобная характеристика со стороны Тесея означает, что его братец – совершеннейший разгильдяй и безнадежный случай.
Они переходят к обсуждению международной политики, Гватемалы, событий в Анкаре, смеются над канонизацией церковью чистокровной волшебницы Жанны Д’Арк, аккуратно ходят вокруг ирландского вопроса, но весь вечер взгляд Грейвза то и дело возвращается к колдографии с Ньютом.
Второй раз Грейвз встречается с изображение Ньюта в газете «Аризона Магическая». Двадцать второй год выдался непростым во всех планах, а тут еще и общенациональный скандал. Персиваль замечает знакомое лицо приблизительно в тот момент, когда, прочитав заголовок, отшвыривает газету в сторону.
- Как вы могли пропустить семь драконов?! – рычит Грейвз, который сейчас сам напоминает опасную огнедышащую тварь. Авроры буквально съеживаются, опускают глаза в пол и виновато молчат. Грейвз снова подтягивает к себе газету и вчитывается в статью, попутно бросая взгляды на колдографию. Прекрасно, в Кордильерах нашли драконье логово, а в МАКУСА не оказалось ни одного специалиста по драконам, поэтому пришлось обращаться к британцам. Грейвз прекрасно знает, что финансирование отдела Магических существ фактически стремится к нулю, но это не повод выставлять себя дураками перед всем миром!
На колдографии первый план занимает, судя по всему, миссис Скамандер – мать Ньюта, а сам он маячит сзади. Грейвз лишает премии все аризонское отделение, выгоняет авроров из кабинета и назначает Пиквери встречу. Через полтора часа беспрерывной ругани он выходит от нее с разрешением на реформацию отдела Магических существ в Департамент регулирования магических популяций и контроля над ними, а также с правом назначить пять грантов на обучение у зарубежных специалистов. Грейвз тут же требует принести ему дела всех сотрудников бывшего отдела и проводит вечер пятницы, закопавшись в бумаги. Хмурый субботний рассвет он встречает в таком же настроении – оказывается, во всем МАКУСА не наберется пять человек, подходящих для работы в новом Департаменте. На столе громоздятся шаткие стопки личных дел, за которыми ему пришлось идти ночью в архив самостоятельно. Грейвз задумчиво рассматривает газетного черно-белого Ньюта. Мать – драконолог, Тесей рассказывал, что, пока он был маленьким, она его оставляла дома с няньками, а вот Ньюта уже таскала за собой практически всюду. Поэтому он и вырос влюбленным в животных. Ладно, думает Грейвз, и неизвестно зачем вырезает колдографию из газеты. Раз подходящих специалистов нет, придется их вырастить. Так в Ильвермони появляется стипендия для магозоологов.
В двадцать четвертом во время одной не слишком удачной операции по захвату нелегальной гоблинской мастерской, набитой артефактами сомнительного происхождения, Грейвз теряет трех авроров, а еще двое оказываются в колдоклинике. На следующий день Грейвз передает соболезнования убитым горем родителям, вместе с медалями за отвагу. Одну из таких – собственную – он использует вместо подставки под стакан с огневиски. А огневиски он использует, чтобы надраться и забыть, хотя бы на несколько часов изгнать из памяти удивление, застывшее на мертвых лицах. Плакать он, конечно, не стал. Просто заснул в кресле, уронив стакан на ковер. Вот тогда-то ему и приснился Ньют. Он стоял посреди яркого солнечного нигде и щурился от бьющего в глаза света, а ветер перебирал мягкие пряди цвета бурбона, то кидая их на лицо, то смахивая назад. Ньют улыбается, Персиваль чувствует, как из области солнечного сплетения по всему телу растекается тепло и умиротворение, железная хватка тоски разжимается под напором этой чувственной жизнерадостности. Пробуждение, само собой, не приносит ничего хорошего – боль в спине и запревшие в ботинках ноги не способствуют приятному самочувствию, но на периферии сознания все равно остается радостное послевкусие.
В ноябре двадцать шестого года от Грейвза уходит любовник. Он говорит: «Ты слишком зациклен на своей работе» и «Я с трудом вспоминаю твое лицо», а еще – «Я не помню, когда ты в последний раз был трезв». Грейвз меланхолично наблюдает, как тот собирает вещи,, и не делает ровным счетом ничего, чтобы его удержать. Грейвзу не до того, у него полно проблем, у него долгоиграющий международный вопрос с Гриндельвальдом, у него, в конце концов, бесконечная борьба с прогрессирующим алкоголизмом. И он может все это прекратить, но не хочет. Поезд саморазрушения на полных парах несется с горы, и тормозить его не имеет смысла. А еще ему очень нравится рыжий цвет алкоголя в стакане. Он напоминает о чем-то неуловимо забытом, но приятном и дающем надежду.
В декабре он заболевает. Впервые за – сколько? – десять, двенадцать лет? У него самая банальная простуда, и это бесит до умопомрачения. Грейвз глушит перцовое зелье и наводит чары маскировки на покрасневший нос. Он не стесняется и не переживает за внешность – просто это выглядит несолидно, а у него впереди еще три рабочих встречи. Ни на одну из которых Грейвз не попадет. Точнее, попадет, но не тот Грейвз. К сожалению, все они посвящены обсуждению Гриндельвальда - вопросу, в котором сам Гриндельвальд разбирается прекрасно. Так что он забирает ежедневник, запирает Персиваля в комнате без света и окон и уходит, прихватив палочку. К его возвращению Грейвз успевает ощупать каждый миллиметр стен и определить, что комната блокирует беспалочковую магию.
Но это становится неважно, когда Гриндельвальд принимается вытягивать из него необходимые сведения. Грейвз болен, ослаблен и разбит, у него нет сил сопротивляться вторжению в разум, но он пытается поставить щиты, которые величайший маг эпохи ломает безо всякого пиетета. Он просто врывается внутрь, расшвыривая в стороны блоки, он давит и пробивает, не обращая внимания, что калечит свою жертву. Остатками разума Грейвз пытается цепляться за что-то хорошее, светлое, чтобы его не утащило на дно, в тину и сумрак, но ничего не получается. Все, что было в его жизни хорошего, не способно победить эту чудовищную тьму и боль. Персиваль не знает, сколько дней он проводит в своем безумии – время теряет смысл в тошнотворном бездействии. Он упорно продолжает перебирать в памяти всю свою жизнь, стараясь зацепиться хоть за что-то, за любую мелочь, за фантомный запах или звук. И однажды он находит – по глазам словно ударяет лезвие, а потом он видит смазанный всполох рыжих волос, чувствует теплые руки на своих щеках и слышит незнакомый голос – но он уверен, что знает его обладателя. О, сознание вытворяет странные вещи, цвета проносятся калейдоскопом огней – оранжевый, морская волна, красный – вроде как это он сам кашляет кровью.
Кто-то уговаривает его потерпеть, подождать, осталось совсем чуть-чуть, скоро все закончится. Персиваль мотает головой, пытаясь вытряхнуть это из головы – он не большой фанат ложных надежд. Он знает, что умрет здесь и совсем скоро, так что не хочет играть в эти игры. Он просто рад, что последние минуты перед смертью воображение наконец смилостивилось и подкинуло приятные картинки. Он не хочет никуда идти, упирается руками в пол, и его оставляют в покое, а потом обнимают и принимаются укачивать, словно младенца. Грейвз устало кладет голову на плечо, обтянутое шероховатой тканью и не хочет думать о том, как это выглядит в реальности – обнимает ли он стену, шатается ли пол под коленями.
- Великий Мерлин, - шепчет Персиваль, разлепляя спекшиеся губы, - дай мне умереть сейчас, и я обещаю, что больше никогда не буду пить.
- Мистер Грейвз, пожалуйста, держитесь, - ласковые пальцы убирают со лба паклю, в которую превратились волосы.
- Я рад, что за мной пришел именно ты, - Грейвз удивляется тому, насколько же реальны его галлюцинации. Он ощущает и вкус воды, и твердость живого тела, даже дыхание на своей щеке, даже гладкость пуговицы на пальто, в которую он неосознанно вцепился. – Я всегда хотел с тобой встретиться.
- Я тоже хотел встретиться с вами, мистер Грейвз, - с улыбкой отвечает Ньют – теперь Персиваль называет его по имени, потому что даже морок имеет право на имя.
- Если в мире есть свет и радость, то ты их дитя, - Грейвз хрипит, как издыхающая лошадь.
Силы на исходе, боль растворяется в тишине и умиротворении, он закрывает глаза и позволяет себе соскользнуть в другую реальность.
- Нет, нет, нет, Персиваль, - частит Ньют и хлопает его по щекам, - я прошу вас, пожалуйста, останьтесь со мной, держитесь, - и Грейвз поддается на уговоры, хотя оставаться в сознании больно и неприятно.
- Обещай, что я умру раньше, чем ты исчезнешь, - Грейвз берет его руку в свою и стискивает пальцы.
- Я не исчезну, а вы не умрете, - Скамандер наклоняется ближе, водит палочкой, пуская по телу мелкую дрожь. - Я здесь, я настоящий, - он шепчет заклинание, и дышать становится легче.
- А я? – спрашивает Грейвз, который уже ни в чем не уверен.
- И вы – тоже, - говорит Ньют и крепче прижимает его к себе.
В марте двадцать седьмого года Персиваль Грейвз возвращается на свою должность в МАКУСА. Он заходит в кабинет и придирчиво осматривается – ничего ли не пропало за время его отсутствия. Кажется, что все в порядке.
Он снимает пальто, оставляя его на вешалке, садится в кресло и разворачивает письмо: «Дорогой Персиваль, я с радостью заеду в Нью-Йорк, но, как ты можешь знать, есть небольшой нюанс. Если бы ты помог мне решить вопрос с чемоданом…»
Грейвз ухмыляется в кулак и подзывает к себе самопишущее перо, официальный бланк министерства и графин с водой – огневиски он пить перестал, теперь в его жизни есть другой источник рыжего цвета.
##
Сердцеразбивательное по другому варианту, за что спасибо KeineKiv и Рыжий Горш.

Заявка: Персиньют. Soulmate AU по посту
Одна песня на двоих, которым суждено быть вместе. Краешком сознания они слышат её, когда засыпают. Все семьи волшебников учат чему-то музыкальному детей с раннего возраста. Каждый из пары знает либо музыку, либо слова, но не знает, как звучит часть пары. Когда наступает нужное время, они выступают с песней в официальном министерском здании.
Персиваль вообще не умеет петь, у него нет слов, но он слышит в своём сознании пианино. Он должен выступить в МАКУСА и выступает.
Проходят годы. Все знают, как звучит его мелодия, но никто не знает слова, однако в нём всё ещё есть надежда.
Однажды Грейвз играет снова, а потом его вызывают, а музыка в это время разлетается по всему атриуму. И он забывает там ноты.
...
У Ньюта есть слова, и он умеет играть на пианино. Тина сажает его в атриум и говорит ничего не трогать, пока она отойдёт взять что-то важное. В ожидании Ньюта буквально тянет к пианино. Он начинает играет мелодию с забытых кем-то листов и чувствует, что это то самое, правильное. И он начинает петь.
...
Пока Ньют играл, все думали, что это Грейвз. Ровно до того момента, как услышали песню.


Авторы исполнения рекомендуют припасть вот к этому за прочтением, до или после ©

Персиваль Грейвс слышал эту мелодию с самого детства. Так и должно было быть: эта мелодия должна была вести его по жизни, по той тропе, что приведет к родственной душе. Душе, которая даст мелодии слова.
Он играл ее на фортепиано — сначала лишь несколько нот, которые по мере того, как он взрослел, обретали новую форму, развитие и продолжение, пока не сложились окончательно. Музыка взрослела вместе с ним, и звучала увереннее, объемнее, еще пронзительнее, чем раньше. Звучала в его голове, когда он засыпал, иногда так громко, что хотелось начать петь — вот только слов не было, да и петь Грейвс совсем не умел. И пусть пока не было человека, который бы умел, который бы знал слова, Персиваль верил, что найдет его. Он не был безнадежным романтиком, о нет, но так устроен их мир — ему исполнится восемнадцать, и он сыграет свою мелодию, и ее услышат, и тогда… а может, это случится даже раньше. Ведь весь магический мир пропитан музыкой.
Он просто говорит себе, что надо запастись терпением.
В день своего рождения он выступает со своей мелодией — как и должен был, и говорит себе ни на что особо не надеяться, потому что чудес не бывает, кроме разве что тех, что он способен сотворить сам с помощью волшебной палочки. Но все же он все равно разочарован, когда проходит год, за ним второй и третий — и ничего.
Он просто говорит себе, что надо запастись терпением.
У него есть любимая работа, и он очень стремительно поднимается по карьерной лестнице, он увлечен этим, и только он способен распутывать порой невозможные дела. Проходит уже столько времени, что он, кажется, и вовсе забывает о том, что у мелодии должны быть слова. Просто живет с ней, она все еще направляет его судьбу куда-то… куда-то. Персиваль Грейвс не любит думать о том, куда. Ноты просто звучат в его голове, постоянно, и иногда ему просто хочется чтобы кто-то их услышал. Он ничего на самом деле не ждет, вовсе нет, но почему-то продолжает играть — каждый день, в перерывах, на стоящем в атриуме рояле. Каждый в МАКУСА знает его мелодию. Многим она нравится, хотя за его спиной и шепчутся, что слишком уж отчаянно она звучит. Слишком пронзительно.
“А можно ли тут вообще найти слова?” — слышит он однажды шепот кого-то из новеньких.
Возможно, нельзя. Возможно, мелодия настолько обросла подробностями, что кажется уже совершенно самостоятельным произведением. Как и он сам. Самодостаточный, многого добившийся в жизни, не задумывающийся о том, что в жизни чего-то не хватает. Ему достаточно работы и тех свершений, что она готова предоставить ему как главе отдела магического правопорядка. Он будет рад, если слова когда-нибудь найдутся, но до тех пор он не чувствует себя ни одиноким, ни потерянным. И пусть иногда в глазах подчиненных проскальзывает что-то похожее на жалость или сочувствие, он продолжает играть. Для себя.
В МАКУСА даже удивляются, когда он перестает. Если бы они только зашли дальше простого удивления, если бы только знали…
Если бы заметили в первые месяцы… Или сразу после того рейда, когда вернулся… когда никто не вернулся на самом деле. Лишь замена, лишь тень, лишь другой человек.
Поначалу Геллерт Грин-де-Вальд держал его в собственной гостиной. Вытащив из него все воспоминания до единого, скопировав всё до самых мельчайших деталей, изучив каждый прожитый им день, злодей, казалось, утолил свою жажду, затем оставив его без палочки, и окружил миллионом заклятий, решив, что этого будет достаточно. И Персиваль был вынужден слушать то, как тот играет его мелодию, день за днем. Разучивает.
— Как считаешь, у меня уже лучше выходит быть тобой? — спрашивает его тюремщик, и усмехается.
Грейвс не отвечает. Он не собирается сотрудничать. Никак. Никогда. Он надеется, что его найдут, и говорит только это.
— Вот увидишь. — рычит он в ответ на любой вопрос. — Они заметят. Они тебя узнают. Ты не похож на меня.
Оказывается, похож.
Похож настолько, что никто не видит разницы. А если и видят… Персиваль не знает, почему так происходит. Неужели только он слышит различия в игре и музыке? А впрочем… наверное, никто никогда не вслушивался в хитросплетение нот. И поэтому он остается здесь, в унизительном до боли заключении.
Он пытается сбежать бессчетное количество раз, но каждый раз его возвращают на место. Потом, наверное, Грин-де-Вальду надоедает, потому что его на время превращают в какой-то предмет - Персиваль понятия не имеет, в какой, но когда чары пропадают, вокруг только холодные скалы и ничего больше. Он даже не знает, сколько времени прошло, и где он. Он, кажется, свободен. Он здесь один.
Несколько дней он пытается понять, как убраться подальше со скалистого островка, но без палочки он не на многое способен, как ни крути. И пускай он умеет плавать — земли не видно даже на горизонте, поэтому пытаться выбраться вплавь — изначально плохая затея. Остается только смотреть на волны, разбивающиеся об утес и вспоминать свою мелодию, постепенно принимая свою судьбу. Глядя на звезды и думая о том, что где-то там, далеко, чьи-то слова никогда не лягут на музыку. Музыку, которая с каждым днем звучит все громче в его голове.

***
Грин-де-Вальду иногда кажется, что либо он гениален, либо подчиненным Грейвса недостает наблюдательности. Или, возможно, слушать одну и ту же мелодию им уже попросту не интересно, и они воспринимают ее только как фоновый шум? Ему почему-то даже не верится иногда, что никто не видит разницы, ведь он не вкладывает в ноты ничего. Он играет только потому, что так делал тот, чей образ он носит, словно маску.
Впрочем, ему безразлична чужая драма. У него есть своя собственная, у него есть обскур, которого нужно найти, у него есть законы, которые нужно сломать. Ему не интересны ненаписанные песни. И кто бы мог подумать, что все пойдет настолько наперекосяк после того, как он отправит надоедливого британца на казнь? Когда обскуром окажется тот, кого он так долго считал сквибом? О, этот вечер полон сюрпризов. Впрочем, Геллерт и так уже знает, что этим арестом его история не закончится. Что он сбежит, ведь уже половина аврората верна именно ему, а не Персивалю Грейвсу. Империо всегда прекрасно справляется с задачей.
А пока в Нью-Йорке наступает временное затишье. Верные президенту Пиквери авроры могут перевести дух, наблюдая, как дождь вымывает из памяти жителей города и разрушения, и беснующегося обскура, и гром-птицу, взлетающую в небеса.
Ноты лежат на рояле, позабытые, и никто не вспоминает о них… до одного, особенного момента.

***
— Посиди здесь, хорошо? И ничего не трогай! — говорит Ньюту Тина, оставив его в атриуме, около рояля. — Я мигом вернусь, вот только захвачу…
Что именно она захватит, Ньют прослушал. Он оглядывался по сторонам, хотя уже не в первый раз был в этом здании и проходил мимо этого рояля. В прошлый раз, правда, на инструменте не лежали ноты, да и обстоятельства не способствовали излишнему любопытству. Сейчас же… рука сама тянется к ним, и взгляд пробегает по нотному стану.
Кто-нибудь посторонний мог бы заявить, что Ньют располагает всеми возможностями без проблем найти свою родственную душу. По его навыкам игры можно было б посудить, что его подсознание диктует ему ноты, но на самом деле там были слова. Странного, непонятного смысла, они долгое время были для него загадкой, пока не поистерлись, не потускнели в сравнении с делом всей его жизни, за которую оную и отдать не жалко. Ньют не искал для них мелодию, словно зная, что всему наступает свое время. А если не наступает - невелика потеря.
Вот и сейчас - в ожидании Тины ему нечем себя занять. Почему бы и не сыграть по оставленным нотам? Написанные незнакомой ему рукой, они ему под силу, и он касается пальцами клавиш. Сперва задумчиво, словно пробуя музыку на вкус, роняя в воздух звук за звуком, потом Ньют втягивается, и мелодия ускоряется, звуча все увереннее - и хотя за свою жизнь какой только музыки он не слышал, именно эта кажется смутно знакомой. Но разве он, несущий в памяти слова, может помнить мелодию всю свою жизнь?
Музыка заполняет здание, эхом отражаясь от стен, и некоторые сотрудники замирают. Они давно… давно не слышали этой пронзительности в нотах, уже приевшихся, поблекших за последние полгода, и теперь понятно, почему. Авроры опускают взгляды, проходя мимо - музыка взывает к их совести, и еще долго ее отзвуки будут преследовать их, напоминая о совершенных ошибках. Некоторые из них задумываются, насколько это этично - играть чью-то мелодию, даже не зная этого человека. Они уверены в том, что британскому зоологу неизвестно, что это. Чье это.
А потом Ньют Скамандер начинает петь.
Будто бы удивленный собственным поступком, он не останавливается, начав: слова идеально ложатся на музыку, дополняя ее, и дополняемы ею в ответ.

The winter may pass and the spring disappear
The spring disappear
The summer too will vanish and then the year
And then the year


Почему-то именно сейчас текст, такой странный, кажется наконец осмысленным. На секунду в груди загорается надежда - неужели… после стольких лет со слов наконец-то стерта пыль и они нашли место, нашли время, чтобы зазвучать, впервые так громко? Теперь уже песней.

God help you when wand'ring your way all alone
Your way all alone
God grant to you his strength as you'll kneel at his throne
As you'll kneel at his throne


Перед глазами размытым видением встает незнакомая картина: волны. Скалы. Пронизывающий ветер словно пробирает до костей, и Ньют еще не понимает - не хочет понимать - что видит; а где-то посреди скал и ледяных волн, беспощадно разбивающих себя о камни, обессиленный человек обнимает себя руками, тщетно пытаясь сохранить остатки тепла.

But this I know for certain: you'll be there with me
You'll be there with me
And just as we promised I'll find you waiting then
I'll find you waiting then


Где-то на периферии сознания, Персиваль слышит голос. Он слышит слова, которых… которых он просто не мог знать, которых он никогда не слышал, но которые отзываются в сердце таким же пронзительным чувством, как у кого-то далеко-далеко отсюда его мелодия, в которую он, сам того не зная, вложил свои надежды, свое отчаяние. Кто мог слышать это, кроме него самого?
Он слышит чужой голос — совсем незнакомый, но почему-то мгновенно приносящий в заледенелую душу тепло. Голос поет ему песню, и эта песня — обещание.

Он повторяет слова пересохшими от холода и соленого воздуха губами, словно пытаясь почувствовать, как этот кто-то произносит их, осознать их, запомнить, оставить самым ярким воспоминанием своей лишенной красок жизни, прежде чем…
Он закрывает глаза, вслушиваясь в песню, да, уже именно песню, звучащую в голове, обволакивающую, обнимающую усталую душу. Его тело больше не дрожит от холода. Впервые за долгое время его не беспокоят порывы ветра. Последние мгновения он не ощущает ни грусти, ни боли, ни досады. Он абсолютно спокоен. Слова песни просят его о доверии, уверяют, что это не конец его пути, и Грейвс им безоговорочно верит.

***
Тина спускается вниз, на звуки музыки, такой знакомой; она слабо улыбается, пытаясь подбодрить больше себя, нежели Ньюта, который все еще играет. Застав того поющим, она не возмущается тем, что тот не смог спокойно и тихо ее дождаться, и молча стоит поодаль, наблюдая за силуэтом играющего на рояле мужчины. Он выглядит одиноким, но для Тины это лишь первое впечатление. В конце концов, она верила в лучший конец. Для себя, своего пропавшего без вести начальника, для своего нового знакомого - для всех.
Песня звучит скорбно, словно последнее прощание, ну и пусть. Она верит — это ничего не значит. Это ничего, ничего не значит, потому что Грин-де-Вальд пойман, его допросят, и он выложит им, где держал Персиваля Грейвса все это время. Они спасут его, он вернется на работу, займет снова свой кабинет, обязательно сыграет еще раз на этом рояле, и непременно узнает про песню!..
Ньют не смотрит в ее сторону, он продолжает играть. Проигрыш затягивается, потом идет куплет — и в нем нет слов.
— Мы непременно найдем мистера Грейвса. - говорит она, не решаясь посмотреть в сторону нот, лежащих последней страницей вверх. - Он не мог погибнуть. Я, знаешь, не верю в это.
Словно в ответ на ее слова плечи Скамандера вздрагивают. Его песня… слова песни никогда не приходили к нему до конца. Он запинается, на секунду музыка останавливается, но лишь на секунду. Его словно этой самой холодной волной захлестывает последний куплет, последние четыре строки.

Now you are in heaven waiting for me
In heaven for me
And we shall meet again love and never parted be
And never parted be.

@темы: Я читаю, Love is..., Fantastic Beasts And Where To Find Them